Собеседник Аналитического центра ТАСС — Марат Зембатов, кандидат экономических наук, директор Центра междисциплинарных исследований Института государственного и муниципального управления НИУ ВШЭ.
— Всё чаще в политическом и экономическом дискурсе можно слышать о БРИКС как о системной попытке выстроить новый интеграционный мирохозяйственный уклад. Есть ли резон считать попытку такого масштаба единственной — и каковы были предпосылки для её появления?
— Конечно, в новейшее время БРИКС не стал уникальным явлением на пути к экономической многополярности. Припомним некоторые другие аббревиатуры, обозначавшие подобные устремления, иные из которых сейчас не столь активно на слуху: VISTA (группа, охватывающая Вьетнам, Индонезию, ЮАР, Турцию и Аргентину), Группа Одиннадцати или «Next Eleven» (Бангладеш, Египет, Индонезия, Иран, Мексика, Нигерия, Пакистан, Филиппины, Южная Корея, Турция, Вьетнам), CIVETS (Колумбия, Индонезия, Вьетнам, Египет, Турция, ЮАР) или MINT (Мексика, Индонезия, Нигерия, Турция). Все это были попытки вписаться в следующий круг региональных экономик, где капитал мог получить высокую отдачу. Критерии для выбора договаривающихся сторон были схожи: население и ресурсы, рабочая сила и приток иностранного капитала, относительная политическая устойчивость и урбанизация.
— То есть до создания БРИКС возникновение подобных групп стран — это не в последнюю очередь отражение стремления капитала искать географически выгодные регионы для извлечения прибыли? Можно ли считать эту тенденцию одним из последствий — или направлений — глобализации?
— Да, зарождение БРИКС совпало с развитием последней большой волны глобализации. Центры капитала, технологий и права оставались в старых индустриальных странах. Окраины капиталистического мира становились производственными площадками, сырьевыми базами и рынками будущего спроса. Между ними развивалась морская торговля. Контейнерные линии превращали планету в единую фабрику и единый торговый центр, потребление расширялось, а технологии казались естественным спутником расширения рынка. В этой картине было много цинизма, но была и ясность. Собственник капитала понимал, для чего он идёт в Китай и Индию, в Мексику и Вьетнам. Он видел численность населения и стоимость труда, темпы роста и ожидаемый платёжеспособный спрос. Слабость прежней инфраструктуры окраин индустриального мира была даже привлекательна и перспективна: ведь чем ниже база, тем выше ожидаемая отдача следующей инвестиции.
Современный мир за последние четверть века прошёл через серию кризисов, каждый из которых снимал с глобализации один из покровов её самоуверенности. Кризис доткомов (то есть компаний, бизнес-модели которых полностью основываются на работе в интернете — прим. АЦ ТАСС) начался после пика NASDAQ в марте 2000 г. и дошёл до дна в октябре 2002 г. За это время технологический рынок потерял более $5 трлн капитализации. Это был первый большой удар по вере в то, что новая технология сама по себе немедленно превращается в устойчивую экономическую модель.
Интернет оказался реальностью, но финансовая оболочка раннего интернет-бума лопнула. Ипотечный кризис 2007–2009 гг. ударил ещё глубже в сердце капитализма. Он начался как кризис американского кредита, но быстро превратился в глобальный кризис доверия к банкам, рейтинговым агентствам и самой архитектуре финансового риска. Международный валютный фонд в 2009 г. оценивал потенциальные списания финансового сектора по активам 2007–2010 гг. примерно в $4,1 трлн. Капитализация мировых фондовых рынков в 2008 г. сократилась вдвое: а это эквивалентно $30 трлн финансовых потерь.
Пандемия показала, что глобальная экономика теперь умеет останавливаться не только от финансовой паники, но и от небывалых неэкономических и невоенных шоков. Международный валютный фонд оценивал совокупные потери мирового рынка от COVID-19 примерно в $13,8 трлн. Это первый глобальный экономический кризис, во время которого закрылись границы, встали морские порты и исчезли авиаперевозки. Транспортная компонента этого кризиса придала динамике его развития новый виток — товарно-транспортные цепочки медицинской и фармацевтической продукции оказались зависимыми всего от нескольких стран, и развитые экономики получили вакцины и фармацевтическую поддержку быстрее, чем бедные.
— Можно ли говорить о разрыве цепочек поставок энергоносителей, пришедшемся на 2021–2022 гг., как о следующем кризисе из числа перечисленных вами?
— Да, энергетические шоки начала этого десятилетия стали следующим ударом по привычной модели капитализма. В 2022 г., после восстановления спроса, дефицитов газа, угля и нефти, а затем разрыва привычных энергетических товарно-транспортных цепочек, соединявших на протяжении десятилетий Россию и Евросоюз, мировой энергетический счёт потребителей впервые должен был превысить $10 трлн. Чистый доход мировых производителей нефти и газа, по оценке Международного энергетического агентства (МЭА), мог удвоиться до беспрецедентных $4 трлн на фоне мировых субсидий на потребление ископаемого топлива в невиданном размере $1 трлн. Это была смена масштаба, в которой энергетика снова стала главным ограничителем роста, источником инфляции, а также могильщиком бюджетной и промышленной политик, а заодно и прогнозов — особенно для развивающихся экономик.
— В экономическом дискурсе в этой связи все чаще употребляется термин «декаплинг», изначально означавший процесс разрыва жёсткой связи между двумя или более зависимыми явлениями. По вашему мнению, это явление обострилось после нагнетания международной напряжённости, совпавшего с началом СВО? Какие новые черты обрели глобальные экономические связи после начала боевых действий на Украине?
— Факты таковы: санкционные разрывы глобальной геоэкономической связности после февраля 2022 г., вызванные санкционным давлением недружественных стран, показали, что и это не предел. Мировая экономика оказалась в стадии острого декаплинга, то есть расцепления мирохозяйственных связей, вызванного односторонними политическими решениями Запада небесспорной мотивации. Санкции недружественных стран и последовавшая перестройка глобальной торговли, введение потолка цен на нефть и страховые ограничения, банковские запреты и реэкспорт через третьи страны создали новую стоимость взаимозависимости. И жёсткая фрагментация глобальной торговой системы сегодня может стоить всей мировой экономике до 7% в долгосрочном периоде, или около $7,4 трлн в сегодняшних ценах. А при реализации рисков последствий технологического декаплинга потери отдельных стран могут доходить до 8-12% ВВП.
— Анализируя ход транспортно-логистической проекции декаплинга, мы подходим к тематике Ормузского пролива, который вроде бы стал зоной относительного спокойствия после согласования США и Ираном окончания боевых действий — но лишь до первых чисел июля.
— Да, Ормуз на сегодня — это последний по времени аккорд геоэкономической симфонии разрыва традиционных связей. Он показал ещё более жёсткую, чем в случае с хуситами, уязвимость глобального рынка. Ведь всего пару лет назад через Ормузский пролив проходило около 20 млн баррелей нефти и нефтепродуктов в сутки, то есть примерно 20% мирового потребления жидких углеводородов. Энергетическая артерия Ормузского пролива питала энергоресурсами всю Азию, особенно Китай и Индию, Японию и Южную Корею. Моделирование полной краткосрочной остановки Ормуза, согласно расчётам специалистов нашего Центра междисциплинарных исследований Института муниципального и государственного управления ВШЭ, предсказывает рост мировых цен на нефть примерно на 12%, мировых цен на энергию — на 5,4%, продовольствия — на 2,75%. А при одновременной блокировке дополнительных экспортных маршрутов (например, того же Баб-эль-Мандеба) ценовой эффект может удваиваться. Для Индии и Южной Кореи краткосрочные потери благосостояния в такой модели превышают 1% ВВП, а для уязвимых стран Южной Азии и Африки удар будет ещё сильнее. Поэтому нынешний кризис в Персидском заливе несёт риски и голод из-за физической нехватки удобрений, и обвала валютных балансов стран-экспортёров региона из-за выпавшей выручки, и политической неустойчивости импортёров — по причине роста цен на бензин и продовольствие.
— То есть в случае продолжения логистической катастрофы, связанной с атаками на танкеры в Ормузском проливе и вблизи него, можно говорить о глобальном масштабе возможных последствий не только для мирового энергоснабжения, но и для мировой торговли?
— Надо сказать, что поверх всех этих логистических, пандемических и финансовых кризисов вот уже четверть века происходит ползучая фрагментация мировой торговли. Медленное расслоение мировой экономики на зоны доверия, зоны риска и зоны принудительного обхода формирует новую карту геоэкономической реальности. Поэтому сегодня прежняя модель глобализации больше не может основываться на преимуществах масштаба, дешёвого труда и свободного движения капитала.
Каждый новый кризис показывает, что главный дефицит XXI века — не только капитал. Главный дефицит сегодня — надёжная связность. Когда-то разрывы связности мировой экономики лечили «хирургическим» методом. Но сегодня мир увидел, что простые силовые решения больше не дают прежнего результата.
Припомним: варварское разрушение режима в Ливии не породило устойчивой региональной реконструкции производительных сил. Другое подтверждение — те же хуситы: небольшая вооружённая группа в Йемене, не имея экономики технологической державы и океанского флота, заставляет глобальные судоходные компании менять маршруты, а Египет — считать потери по Суэцкому каналу. И все это демонстрирует необходимость нового подхода к повышению эффективности работы капитала в новых условиях и в новых интеграционных моделях.
— Но ведь глобальная турбулентность, от которой сильнее индустриальных страдают развивающиеся страны, — это много опаснее, чем декаплинг, разрыв связей…
— Да, и проявления новых геостратегических рисков уже «немирного» времени видны повсеместно. В прошлом году мы видели эти проявления на границе Индии и Пакистана, Пакистана и Афганистана, Мьянмы и Таиланда. В этом году случились Венесуэла и Иран, кризис в Красном море, Ливане и Персидском заливе. Эти новые состояния гибридной конфликтности и переменной связности заставляют мировую экономику функционировать в режиме прерывистой инфраструктуры.
— И каков же выход? В какой степени укрепление факторов межгосударственного взаимодействия, в первую очередь БРИКС, может стать ответом на столь глобальные вызовы?
— На сегодня востребована как минимум новая попытка прогнозирования путей развития мирохозяйственного уклада. И эта попытка должна быть фундаментальной, обоснованной по содержанию и более строгой по форме, чем прежние списки «перспективных рынков». Новый БРИКС нельзя строить только на анализе ВВП, демографии и дешёвом труде. Теперь надо измерять предельную полезность инвестиций в геополитическом пространстве, где зачастую решающая роль выпадает на долю внеэкономических факторов. В мире, где внезапно обострилась значимость критических ресурсов — например, редкоземельных металлов. В мире новой транспортной связности, где международные коридоры и энергетика, продовольственная устойчивость и большие данные способны удерживать страны в этой новой связности. И тут у БРИКС, по моему убеждению, существует значительное поле для продуктивного роста.
— Как в этой связи вы сформулировали бы суть взаимозависимости и взаимосвязанности идеи прогресса БРИКС и лозунга многополярности?
— Полагаю, что основой картины по-новому конструируемого мира интеграционных проектов может и должна стать многополярность. А её практическим воплощением может и должен оставаться БРИКС — не как закрытый клуб и не как идеологическая альтернатива миру прежней глобальной связанности. БРИКС важен как уникальная площадка, где пересекаются масштаб и ресурсная база, промышленный потенциал и политическое представительство самого перспективного из растущих секторов мира — Глобального Востока и Глобального Юга. Ведь после расширения доля БРИКС в мировом ВВП по ППС в 2024 г. приблизилась к 40% — при том, что доля «Большой семёрки» в мировом ВВП по ППС сегодня находится ниже отметки в 30%.
— То есть значимость отдельных стран, входящих в БРИКС, обуславливает не только статистически, но и качественно позитивное для этой группы стран сравнение с другими межгосударственными объединениями, в том числе с «Большой семёркой»…
— Тут каждая без исключения из стран-участниц объединения вносит свой вклад в уникальный синергетический эффект строительства нового мирохозяйственного уклада. Китай даёт БРИКС промышленную опору, растущую переработку критически важных минеральных ресурсов и инфраструктурный каркас. Объёмы китайской контейнерной перевалки не имеют равных в мире. А способность собирать цепочки добавленной стоимости на огромной протяжённости товарно-транспортных маршрутов на евразийском пространстве и в целом по всему миру делают Китай одной из самых мощных, если не самой мощной, экспортно ориентированных экономик мира.
Индия вносит вклад в демографию объединения и в практически безбрежный океан трудовых ресурсов по всему миру. Инженерный корпус и фармацевтическая промышленность, цифровые сервисы и бурно развивающаяся космическая программа делают Индию одним из флагманов экономического роста в мире. А для транспортных коридоров Евразии (в частности, для нашего МТК «Север — Юг») выход к Индийскому океану способен принести ни с чем не сравнимые выгоды в выстраивании новых товарно-транспортных цепочек, свободных от ограничений традиционных маршрутов (например, Суэцкого канала). Бразилия способна снабдить объединение продовольствием и водой, железной рудой и критическими минералами, биоэнергетикой и выходом в Южную Атлантику. ЮАР обеспечивает БРИКС африканским представительством и минеральной базой, доступом к портам для маршрутов через Мыс Доброй надежды и к источникам уникальных минеральных ресурсов — алмазов, металлов платиновой группы и многих других).
Роль России в архитектуре современного расширенного БРИКС требует отдельного разговора. Наша страна сегодня уже не просто четвёртая экономика мира: простая арифметика не работает в сложные времена. Россия выросла до роли гаранта связности мировой экономики, оставаясь пространством огромного потенциала, которое объединяет инструменты обеспечения энергетического суверенитета и продовольственной безопасности, доступ к ресурсной базе и великий транзитный потенциал для всех дружественных стран. И все это основано на прочном фундаменте российской научно-технической традиции, стабильности и богатстве человеческого капитала.
Синергия усилий России, Китая, Индии, Бразилии и ЮАР в исходном БРИКС во многом давала выигрышный совокупный экономический результат именно в силу уникальности их отраслевых профилей. Вместе страны БРИКС создают именно такой контур мировой устойчивости, который сегодня на фоне многочисленных внеэкономических рисков востребован больше всего.
— Вместе с тем многие сетуют, что несмотря на столь впечатляющий потенциал и определённые достижения, БРИКС не является институализированной организацией — в последний раз сожаления по этому поводу мне довелось слышать на Петербургском международном экономическом форуме из уст бывшего министра иностранных дел Австрии Карин Кнайсль.
— Всё так — но БРИКС сейчас как раз на распутье, перед лицом нового этапа своего развития, этапа институционализации. У объединения уже есть важный институт — Новый банк развития. В 2024 г. он одобрил финансирование 15 проектов на общую сумму в $4,511 млрд. В целом же портфель банка на конец 2024 г. составлял 105 проектов с утверждённым финансированием $35,152 млрд. Из них транспортная инфраструктура стала крупнейшим направлением: в портфеле 42 проекта на $13,958 млрд. Будущее БРИКС зависит от того, сможет ли он создавать проектные офисы и расчётные контуры под новые инвестиционные проекты, востребованные и конкурентоспособные механизмы страхования и стандарты верификации. Тогда инвестиции в продовольственные резервы, энергетику и инфраструктуру цифрового доверия приведут объединение к новой роли в обеспечении процветания глобальной экономики на основе принципов созидания и добрососедства.
— А в этом движении к институализации БРИКС — какое место принадлежит России и почему?
— Роль у нас тут особая хотя бы в силу исторических аргументов: у России никогда не было океанской колониальной системы западноевропейского типа ни в Африке, ни в Южной Азии, ни в Латинской Америке. Россия никогда не участвовала в создании заморских компаний, заинтересованных в работорговле и морском контроле над торговыми путями. Поэтому взаимодействие России с развивающимся миром свободно от субъективного измерения груза колониальной памяти. А формирующийся сегодня мир новой геоэкономической связности требует именно такого фундамента взаимодействия, основанного на взаимном доверии. И доверие это рождается сегодня на наших глазах в контуре растущего БРИКС. Потому что пришло его время — время БРИКС.
Обозреватель АЦ ТАСС Алексей ТУРБИН
Источник: https://dzen.ru
Читать следующий материал